LAT / ENG / RUS
< ПРЕДЫДУЩАЯ СТАТЬЯ / СЛЕДУЮЩАЯ СТАТЬЯ >

УЛДИС БЕРЗИНЬШ. СТИХИ

Улдис Берзиньш (1944) всю жизнь пишет один масштабный эпос – о своих отношениях с языком и об отношениях языка с самим собой. Язык и время – его центральные мотивы, которые нельзя рассматривать обособленно. Берзиньш не выражает мыслей, он творит их, отправляя читателя в лабиринты смыслов и значений. Несмотря на то, что его стихи разделены между сборниками, создается впечатление, будто он непрестанно работает над одним гигантским текстом, с каждым стихотворением пополняя этот текст новым, отвоеванным у тишины фрагментом. Поэзию Берзиньша трудно анализировать – прежде всего, потому, что невозможно точно определить ее принадлежность к какой-либо традиции. Точнее, корни поэзии Берзиньша уходят как в клинопись Древнего Междуречья и тексты Ветхого Завета, так и к бесконечному числу современных авторов, от гениальных поэтов до простых сочинителей уличных песен – ко всем, кто когда-либо «дышал словом». Для Берзиньша язык – это не просто инструмент; язык – живой организм, существующий в мире посредством человека и наоборот – человек существует в языке. Берзиньш не делит язык на житейский и поэтический – поэтичным может быть любое слово.

Поэзия Берзиньша насыщена смыслами и ассоциациями. Там почти невозможно найти однозначно сформулированную мысль или поэтический афоризм. Текст возникает неожиданно, будто ниоткуда и ни для чего, текст не поясняет и не оправдывает себя, он просто есть, может быть – случайно, но, скорее всего – по необходимости. Язык освобождается, течет, местами переходя в ритмизованную прозу; течет так плавно, будто создан лишь для шаманского ритуального пения и записан на бумаге по исключительной случайности. Так же неожиданно, как начался, текст обрывается – словно он вырвался из объятий тишины, но недосказанным остается многое. Берзиньш пишет как бы разрядкой: кажется – между двумя рядом стоящими фразами или даже словами неодолимый разрыв; они не связаны ни смыслом, ни даже, порою, ассоциацией; может быть, только ритмом и звучанием. И все-таки существует точка, где они соприкасаются – это может быть мифологическая, библейская или литературно-историческая аллюзия, малоизвестный архивный факт, лингвистический нюанс. В подземных пластах его поэзии правит железная закономерность, и стихи Берзиньша распознаются с первых строк. Иногда Берзиньш не договаривает именно того, что иной поэт счел бы главным и выставил бы на первый план – в виде наработанных клише.

История насыщает слова бесчисленными значениями и нюансами, которые в обиходной речи остаются незамеченными или постепенно забываются; но слово способно освободить и эти смыслы. Поэзия Берзиньша позволяет ощутить всю полноту слова, весь языковой потенциал. Даже в одном слове может заключатся тысячелетний опыт, не говоря уже о том напряжении, что возникает в пространстве меж двумя стоящими рядом словами; единственная проблема – добраться до этого опыта.

Во время создания своего эпоса Берзиньш не только изменил представление о том, что есть текст и каким он должен быть, чтобы называться поэзией – в той или иной мере это пытается определить заново каждый поэт – Берзиньш изменил и сам язык. После Берзиньша не будут говорить так, как говорили до него. Латышский язык постберзиньшевской эпохи – уже другой язык.

Гунтис Берелис

< ПРЕДЫДУЩАЯ СТАТЬЯ / СЛЕДУЮЩАЯ СТАТЬЯ >
дизайн: tundra